Наступило лето. Надежды жителей на урожай не оправдались. Начался голод: люди ели коней, собак, даже крыс. С голодом пришли болезни, быстро распространявшиеся по городу. Тысячи своих сынов похоронил Новгород, и многим еще угрожала смерть.

Именитый, потомственный купец-мореход Труфан Федорович Амосов, ведущий свою родословную от далекого пращура, одного из основателей Иванского купечества, шел сейчас по Великому мосту. Старик двигался медленно, боясь оступиться на выщербленном лошадиными копытами настиле. Он осторожно обходил щели, сквозь которые просвечивал Волхов, кативший на север свои мутные воды. На мосту было пустынно и тихо. Лавки, прилипшие плотными рядами к перилам, пустовали. От бойкой торговли, процветающей здесь в прежние годы, не было и следа.

На набережной у причалов в хорошие годы отбою не было от крестьян, предлагавших прямо с карбасов, сойм

Только на Буяне, набережной, что ниже моста, куда новгородские кормщики ставили лодьи с товарами иноземных купцов, было заметное оживление. Толпа закрыла от глаз Амосова корпуса прибывших с Ладоги кораблей.

«Большой караван, — подумал Амосов, считая мачты. — Летние гости ганзейские

До морехода доносился глухой рокот толпы, собравшейся у причалов; слышались злобные выкрики, перебранка. Обгоняя Амосова, прошли два горожанина-ремесленника.

— Убивец нашелся, — услышал Труфан Федорович резкий голос, — тот самый, что в Любеке купца Салова убил!

— Ишь ведь, признали! Что ж теперь, виру требовать? — сказал другой. — Ванюха-то, Салова сын, таковский, маху не даст.

— Кожу с зубов норовят ганзейцы содрать. Выходит дело, нам, судовщикам да носильщикам, даром на них работай. Уперлись на своем: что дедам вашим платили, то и вам платить будем.

Первый злобно выругался:

— Как есть свинья! Посади ее за стол, она и ноги на стел…

Купец не обратил особого внимания на слова прохожих. Требовать виру — плату родственникам за убитого — было обычным в те времена. Нередки были и жалобы на иноземных купцов.