Показалось шествие: четверо горожан-ремесленников несли своего товарища. Подходя к вечевой башне, они опустили тело.

Круглолицый парень с короткой шеей, повернувшись к толпе, снял шапку. Шелест пронесся над вечем, тысячи людей обнажили голову. Сняли шапки побледневшие правители.

— Братцы, измываются еретики-немцы над Великим Новгородом — душу христианскую зазря загубили! Изрубили всего и места живого не оставили.

— У-у!.. У-у!.. А-а!.. — заревела толпа.

В общем гаме сначала ничего нельзя было понять.

— На расправу немцев!

— Жги дворы!..

Возбужденная зачинщиками, толпа зашевелилась, кинулась в сторону, готовая броситься к гостиным дворам.

— Стойте! — крикнул посадник. — Слушайте мое слово!

В городе голод, умирают наши дети и жены. Ганзейские купцы сулят вскоре засыпать хлебом Новгород…

— Долой посадника, он продался Ганзе! — взревел вдруг детина с короткой шеей.

— Долой! Долой!.. — завопили в толпе.

— Наши купцы русского хлеба привезут!..

— Амосов старший хлебом посулился!..

— Почто от народа скрываетесь, тайно дела решаете?..

Голоса становились все настойчивее и громче. Толпа угрожающе напирала на вечевую башню, подбираясь к ступеням.

Улучив удобный момент, парень с короткой шеей прыгнул к помосту вечевой башни и схватил за одежду растерявшегося посадника. Несколько человек бросились его защищать; другие с криком поспешили на помощь парню, и началась свалка.

На помост взбирается мореход Труфан Амосов. Толпа понемногу успокаивается.

— Слушайте люди новгородские! — раздается спокойный голос морехода. Он кланяется на все стороны.

— Пусть говорит, слушаем!

— Слушаем!

— Говори, Амосов!

— Задумал я на своих кораблях хлеб привезти, а с ганзейцами ряды не чинить. Купцы югорские, иванские в согласии… Прошу слова новгородского. Как скажете, братья?