Как ни тщилась моя мама умиротворить Гордона, как ни убеждала, что нельзя всех стричь под одну гребенку, Йосл не унимался. Во всем, что происходило, он винил распутную пани Терезу. Ведь из-за нее крутится и крутится эта бесконечная немецкая пластинка, заведенная этим голосистым очкариком - мало ей довоенных польских шлягеров, так подавай еще и немецкие! Недаром из кожи вон лезет, чем-нибудь вкусненьким старается подкормить своего немчика и его дружков, чтобы те - не приведи Господь - не осипли.

По правде говоря, интерес посудомойки к этому долговязому немцу (она ему даже очки новые купила - в роговой оправе) смущал и маму. В полное замешательство ее привел вопрос пани Терезы - может ли советская гражданка выйти замуж за военнопленного.

- Не знаю, - ответила мама. - Не интересовалась - замуж больше не собираюсь.

- А кто знает? - упорно допытывалась та. - Ваш брат знает?

- Его лучше не спрашивать.

- Почему?

- Он очень занят.

Мама начинала растерянно моргать глазами, переводила разговор на другую тему, но пани Тереза снова принималась за свое.

- У этого пленника двойное имя - Карл-Гейнц, - сообщила она однажды. - Он до войны был солистом в Дрездене, в оперетте. Пел Эдвина в "Сильве".

Моя мама понятия не имела ни об Эдвине, ни о Сильве, не знала, что такое солист, но ни о чем у соседки спрашивать не стала. Дрезден так Дрезден! Солист так солист!

- Карл-Гейнц служил в армейском ансамбле... Он никого не убивал... Он по-вашему тоже умеет петь... по-жидовски... то есть по-еврейски. Только стесняется...