— Благодарю государыня, — удивился он и снова поклонился, — чем я заслужил твою милость?

— Давай-ка поговорим откровенно, мой юный друг… Когда я впервые увидела тебя в Риме, тебе было лет пять, и я запомнила твои необыкновенно печальные глаза.

— Они были такими, должно быть потому, государыня, что как раз незадолго перед этим скончалась от болезни моя матушка.

— Да, я знаю, бедный Родольфо остался вдовцом и, когда по моему приглашению вы прибыли в Москву, тебе было уже двенадцать.

— Да государыня и столько же лет мы прожили здесь вместе с батюшкой.

— За эти годы ты прекрасно освоил язык, и теперь разговариваешь как урожденный московит. Надеюсь, ты не забыл итальянского?

— Нет, государыня, — улыбнулся Андреа, — я даже помню несколько характерных чисто болонских выражений, которым научил меня в детстве отец. Ты ведь знаешь, государыня, что он родом из Болоньи.

— Конечно, Андреа, — тонко улыбнулась Софья, — я разузнала все о твоем отце, прежде чем рекомендовала своему супругу пригласить вас в Москву. Однако поговорим о тебе. Скажи мне честно, Андреа, так, как сказал бы ты своей покойной матушке, которую, как я знаю, ты очень любил — упокой Господь ее душу, — нравится ли тебе твое нынешнее ремесло? Готов ли ты продолжить дело своего отца с таким же блеском?

Андреа помрачнел, опустил голову, вздохнул и ответил:

— Государыня, я нахожусь на службе и, разумеется, сделаю все, что мне будет велено, так хорошо, как только смогу, однако, положа руку на сердце, я опасаюсь, что Господь не дал мне и сотой доли таланта моего драгоценного батюшки. Как он ни старался передать мне свое искусство, боюсь, я не смогу повторить даже малой толики того, что он сделал. Я помню все его уроки, я знаю, как надо делать, но у меня никогда не бывает такого озарения, какое я наблюдал не раз у батюшки, когда он вдруг, казалось бы, нарушая все нормы и правила, делал нечто, что приводило его к блестящим результатам…