Черт возьми, до сих пор не могу поверить своим ушам!.. Мы собрались в узком кругу. Отменное токайское и виртуозные комплименты Клаудиуса развязали язык одному знающему, но на редкость молчаливому болгарскому полковнику. В тот момент я особенно остро осознал обидное для меня превосходство моего соперника по службе. До конца обеда я переживал собственное ничтожество. Всего лишь днем раньше я напрасно тратил свое жалкое красноречие, надеясь хоть что-нибудь выведать у хитрого старикана…

– И вам не удалось? – удивился Гиршфогель.

– Нет. Зато Клаудиус блестяще справился с делом. Уже на другой день в посольстве получили копию его доклада, который подействовал как холодный душ. Вы знаете, никто не предполагал, что болгары так разозлятся из-за отвода какой-то пары наших пушек.

Ротмистр Петрашев собрался было возразить.

Бенц опасался, что разговор утонет в пересудах военно-политического характера. Но в этот миг Гиршфогель с болезненной гримасой вдруг съежился, как от озноба.

– Вас лихорадит? – спросил Андерсон, положив ему руку на плечо.

Гиршфогель молча кивнул. Он стал бледным как мертвец. Его мрачные, глубоко сидящие глаза сверкали нездоровым блеском, он еле удерживал выражение вежливого внимания. Было видно, что его одолевает гнетущее предчувствие очередного приступа. Ротмистр Петрашев проворно вскочил с места.

– Я вызову по телефону машину, – сказал он. – Так будет лучше. Гиршфогеля отвезут к нам, а мы посидим тут, пока у него не пройдет приступ.

Изящно лавируя между столиками, ротмистр быстро пошел из зала.

– Вы не вылечитесь в этом городе, – сказал Бенц Гиршфогелю. – Здесь жарко и душно.

Гиршфогель опустил голову и ничего не ответил. Он либо не расслышал, либо не хотел отвечать.

– Это я вызвал его сюда, – виновато признался Андерсон. – Не сказал бы, что моя совесть спокойна. Пожалуй, и фрейлейн Петрашева испытывает то же. Но что касается ее, она ни перед кем ни в чем не виновата.