Племя шло на юг, а навстречу племени шла весна. Под снежными сугробами забормотали ручьи, снег, словно облизанный оттепелями, отражая солнце, блестел нестерпимо, и люди одели на глаза очки из волосяного сита; на вершинах, на угревах, линяющие лисы оставляли на лежках рыжую ость, а с высокого весеннего неба падали, медленно кружась, перья прилетевших на гнездовья птиц. А когда племя подошло к вставшим мрачной стеной великим лесам, подала свой веселый голосок пуночка и запорхали суетливо пестрые американские дрозды. Наступил май, месяц Светлых Ночей.

Племя остановилось на большой поляне на берегу лесного озера. Здесь просил Хромой Медведь похоронить его. Летние шатры-яххи ттынехи не ставили. Племя задержится здесь на один только день, для похорон.

Андрей сидел одиноко у своего костра и тоскливо думал, что вот уже ровно год, как он слышал в последний раз русскую речь и видел родные русские лица. Тоску нагнало похоронное пение женщин, тонкие завывающие рыдания и вопли. Встревоженные этими криками, собаки рвались с привязей и тоже выли, протяжно, тоскливо, на разные голоса.

Пение женщин вырвалось неистовым взрывом горестных воплей. И тотчас в глубине леса вспыхнуло пламя, дымно-красное, косматое, какое-то угрюмое и дикое. Это зажгли погребальный костер. Мужчины первые двинулись к лесу, за ними пошли, приплясывая и вопя, женщины. На фоне освещенного леса они казались демонами. Убежали в лес и ребятишки Русский остался один.

На поляне, освещенной двигающимися, шевелящимися отсветами погребального костра, было мрачно и тихо. Глухие вопли, доносившиеся из глубины леса, были как крики о помощи людей, которых душат. Все вокруг чуждо, неясно, обманчиво, угрожающе. Андрей вздрогнул от пронзившего его чувства одиночества и бессознательного страха. Все в нем напряглось, задрожало, как от нестерпимой боли, от нестерпимого желания увидеть то простое, привычное, понятное и милое сердцу, что мы называем родным.