– Сейчас я не могу послать в Вашингтон, – сказал он, тщательно взвешивая свои слова. – Быть может, позднее, но не теперь. Попробуйте прожить еще один год в агентстве. Если дело не пойдет – обещаю вам передать этот вопрос на рассмотрение соответствующих властей в Вашингтоне.
Маленький Волк покачал головой:
– А если за этот год мы все умрем? Что же мы выиграем? Нет, мы должны уйти теперь же. Если мы выполним твое требование, может быть и некому уже будет идти на север.
– Я сообщил тебе свое решение, – упрямо возразил Майлс.
Голову нестерпимо ломило. Оба вождя представлялись ему сквозь струящийся зной какими-то уродливыми видениями. Он пытался подавить чувство ненависти к ним, говорил себе, что в их жалобах кое-что справедливо. Но все в его сознании путалось и переплеталось: и мечты о холодной ванне, которую они помешали ему принять – она одна облегчила бы головную боль, – и жара, и пыль, и покоробившиеся некрашеные доски, и скудные пайки, и заброшенность Дарлингтона, и его собственная внутренняя борьба, и отвращение к тому делу, которому призван служить.
– Скажи им, что больше я ничего не могу обещать! – раздраженно крикнул он Герьеру.
Оба вождя в молчании выслушали это решение. Они кивнули головой и почти автоматически пожали руку всем присутствующим. Рукопожатие было у них не принято, но они выполняли особенно точно и тщательно этот единственный обряд, перенятый ими у белых. Лицо Маленького Волка походило на бесстрастную маску, но в покрасневших глазах Тупого Ножа отражались отчаяние и скорбь, и он выглядел совсем дряхлым.