С сожалением, поскольку вынуждена подчеркивать само собой разумеющиеся вещи, отмечу в заключение, что «Последняя милость» отнюдь не имела целью превознес­ти или опорочить какую бы то ни было группировку или класс, страну или партию. Сам факт, что я, вполне осоз­нанно, дала Эрику фон Ломонду французское имя и пред­ков-французов, наверное, для того, чтобы наделить его яс­ным и язвительным умом (отнюдь не германская черта), противоречит возможным попыткам интерпретировать этот образ как идеализированный или, наоборот, карика­турный портрет немецкого аристократа или офицера. «Последняя милость» ценна как человеческий документ (если такие существуют), но ни в коем случае не как по­литический, и только с этой позиции следует о ней судить.

30 марта 1962

Было пять часов утpa, шел дождь, и Эрик фон Ломонд, раненный под Сарагосой, покинув борт итальянского корабля-госпиталя, ждал в вокзальном буфете в Пизе поезда, который должен был увезти его в Германию. Красавец — хоть он уже миновал сорокалетний рубеж, но черты его будто застыли в какой-то суровой юности, — Эрик фон Ломонд унаследовал от своих предков-французов, от матери-прибалтийки и отца — уроженца Пруссии, тонкий профиль, бледно-го­лубые глаза, надменность улыбки, редко появлявшейся на его лице, и манеру лихо щелкать каблуками — теперь, правда, он был лишен такой возможности из-за раздробленной загипсованной ноги. На­ступал тот предрассветный час, когда чувствительные люди откры­вают душу, когда сознаются преступники и даже самые неразговор­чивые борются со сном при помощи баек или воспоминаний.