Ведь он был гением.

И постоянно сам ставил перед собой творческие задачи. Подчас непосильные. И этим жил. Только этим. Временами, как при росписи Сикстинской капеллы, он доходил до полного самоотречения.

Мой подбородок сросся с животом.Лежу я на лесах под потолком,От краски брызжущей почти незрячий;Как гарпия, на жердочке висячей —Макушка вниз, а борода торчком.Бока сдавили брюхо с потрохами.Пошевелить ногами не могу —Противовесом зад на шатком ложе,И несподручно мне водить кистями.Я согнут, как сирийский лук, в дугу;С натуги вздулись волдыри на коже…

В «Страшном суде» есть любопытная деталь.

Святой Варфоломей держит в руке содранную с себя кожу. Но если присмотреться, то видишь: у этой кожи лицо Микеланджело. Изуродованное, страдальческое. Его единственный автопортрет. Горький юмор!..

И при этом он понимал, что заказчик никогда не оценит по достоинству его титанический труд:

…Не ко двору я здесь — молва права…Тлетворен дух для фресок в Ватикане…

Но это не волновало художника. Ибо он знал, знал наверняка, что работает не для папы Юлия II, а для вечности.

Он не знал, что такое компромисс.

И поэтому так страдал в последние годы жизни, когда силы оказались на исходе. Страдал настолько, что, казалось, готов был отречься от самого главного, от того, чем жил:

Служение искусству — ерунда.Век спину гнуть, о тягостное бремя!Брюзжанье вкупе с немощью — беда,И ноги протянуть приспело время».

Он сознавал свою отрешенность от общества, в котором жил, свое равнодушие к другим и сам упрекал себя в этом:

Чтоб к людям относиться с состраданьем,Терпимым быть и болью жить чужой,Пора бы мне умерить норов свойИ большим одарять других вниманьем.

Но он так и не смог «умерить свой норов». Поэтому-то он и был «Неистовым».

9



7 из 345