— И правда, ни к чему. Проешь все царство за раз.

Омеля покраснел, губы его скривились.

— Не расторопен, говоришь! Едой попрекаешь? — он двинулся на Якова.

Тот улыбался.

Омеля мрачно огляделся вокруг.

— Уйду!

Первый раз увидели воины этого добродушного детину в такой ярости. И с чего? С шутки рассвирепел.

«Самое время не дать ему отстать, — смекнул Савка, — самое время».

На стоянке, будто ненароком, он бросил Омеле:

— Замыслил что-то атаман. Ласков стал. Неспроста.

Омеля молчал. Савка не знал, с чего начать разговор.

— Я бы на твоем месте не простил обиды, — снова начал он. — Яков думает, что мы без него пропадем. Да не пропадем! Дорога теперь нам известная.

Омеля обхватил колени и сидел, не двигаясь.

— А что Яков супротив тебя? — пел Савка. — Да ничто. А тайга — она все укроет.

Омеля удивленно покосился на Савку, поморгал светлыми ресницами.

— Ты о чем это?

— Тайга, говорю, все укроет.

Омеля насупился, потер лоб грязной рукавицей.

Угрюмо спросил:

— Ты вроде бы про смертоубийство?

Савка похолодел. Он увидел, как поджались у Омели губы. Непонятно устроена у него голова: вдруг вычудит такое, чего не ждешь.

— Какое смертоубийство? — заюлил Савка. — Перекрестись, Омеля. Я говорю, тайга — она страшная, все пропасть можем. Придумаешь — смертоубийство! — И задом, задом попятился от Омели. Тот провожал его тяжелым подозрительным взглядом.

«Пошто он мне про обиды толкует? — соображал Омеля, — со своей корыстью, поди, толкует. „Тайга — она все укроет…“ Не доброе у него на уме…»

Трое ушкуйников ушли по следу лосиного стада и не вернулись. Ждали их день и двинулись дальше. Пал мороз, обжигавший горло и легкие. Воздух шуршал при дыхании. Под снегом и льдом была топь. На широких сугробах-кочках стояли чахлые премерзшие сосенки. По сосенке на кочке.