— Знаете ли вы, — сказала она, — что я была последней любовницей маркиза Гастона де Моревера?

При этом имени я невольно вздрогнул.

— Подобно вам, — продолжала она, улыбаясь, — так же, как и вы, я сделала много ошибок и преступлений и так же, как и вы, раскаялась… Бог призывает меня к себе, и мне кажется, что он простил меня… но этот ребенок, которого вы видите там…

— Это ваш сын?

— Он уверен, что я его мать… но он сын де Моревера.

— Но, — наконец вскричал я, — ведь маркиз де Моревер исчез.

— Да.

— Он был убит?

— Нет, — отвечала она.

— По крайней мере, он умер?

— Тоже нет.

— Что же с ним случилось?

— Вы узнаете все из этой рукописи.

Между тем она слабела все больше и больше и уже едва говорила.

— Мне кажется, что я умру сегодня ночью…

— О, — заметил я, — вы напрасно ухудшаете ваше положение.

— Нет, — ответила она, — у меня смерть уже в глазах… но я спокойна теперь, что вы позаботитесь об этом ребенке… вы прочтете мою рукопись… вы отомстите за жертву и будете преследовать палачей… не правда ли?

— Клянусь вам, — сказал я.

Тогда она протянула мне руку и тихо добавила:

— О, я была права, надеясь на вас.

Письмо Рокамболя продолжалось так:

«Я видел очень хорошо, что Тюркуазе остается жить всего несколько часов. Несмотря на это, я пригласил к ней доктора и нанял для нее сиделку. Затем я ушел, сказав ей:

— Я возвращусь завтра утром.

Сегодня утром, когда все мои приготовления к отъезду в Гавр были уже окончены, я возвратился в Менильмонтанскую улицу.

Тюркуаза уже рассталась с этим светом.

Я взял тогда на руки горько плачущего ребенка, сел с ним в карету и поместил его в одно духовное училище, находящееся в Почтовой улице.

Там я заплатил за него за три года вперед.

Он записан там под именем Максима-Лаврентия.