«Сейчас они это произнесут! Я знаю, что они скажут. Это все мой шрам, мой проклятый шрам…»

— … на Сорена, — сказала Мгла.

Два слога знакомого имени все же проскользнули в закрытые уши Нирока.

— Ч-что? — невольно взвизгнул он.

— Да, очень похож, — подтвердил Гром.

— Что вы такое говорите! Посмотрите на мой лицевой диск! — в отчаянии крикнул Нирок.

— Да мы на него и смотрим, — кивнула Мгла.

— Неужели вы не видите шрама?!

— Видим, конечно. Честно говоря, его трудно не заметить.

— Но… но… — пролепетал Нирок.

— Видишь ли, дружок, я привыкла смотреть в совиные глаза. Характер совы заключен в ее глазах, а не в перьях на лице. В глубине твоих блестящих черных глаз я увидела искорки света, совсем как у Сорена. У твоего отца ничего подобного не было. И у матери тоже. Кстати, ее глаза были черными, как речные камни, блестящими, как отполированная волнами галька, но абсолютно безжизненными. В них не было и следа того огня, который горит в глазах Сорена.

Нироку показалось, что желудок у него перевернулся кверху, голова пошла кругом.

— Выходит… выходит, вы с самого начала знали, кто я такой и откуда прилетел?

— Конечно, милый. Я все знала.

— Почему же вы ничего не сказали?

— Я хотела услышать это от тебя самого. Понимаешь, вчера я видела, как на берегу озера ты — как бы это поточнее сказать? — отрекся от своего рождения, родителей, дома и даже от своего имени. Ты был в отчаянии, но ты был прав. Ты — гораздо больше, чем все это. Гораздо больше.

И Нирок вспомнил свои вчерашние мысли.

«Пусть в моих жилах течет кровь моих родителей, но у меня другой желудок, другой разум и другое сердце! Моя мать исторгла на свет яйцо, из которого я появился на свет, но я — не сын своей матери и не сын своего отца. Я — гораздо больше. Я знаю это всем сердцем, всем желудком. Я отвергаю все, что есть в моей матери и было в отце. Отныне у меня нет родителей. Нет дома. Я — это только я, и я больше не назову себя Нироком. Отныне у меня нет имени…»