— Да-да, это отличное место для изгнанников вроде тебя! — подхватил Гортензия.

— Для изгнанников вроде меня, — еле слышно повторил Нирок.

«Так значит, вот кто я такой? Изгнанник! Выходит, я всю жизнь буду чужаком? Изгнанником, обреченным жить на краю света, среди свирепых и жутких созданий, которым нет места ни в одном совином царстве?»

Неужели в этом и заключалось предназначение Нирока? Неужели это и есть единственный итог так называемой свободы воли? Желудок у Нирока задрожал от горечи.

Он был так расстроен, что даже не заметил, как неясыти молча поднялись с ветки и улетели.

Три унылых дня Нирок проспал в пропахшем рыбой дупле, когда-то принадлежавшем пилигриму Симону. А на охоту отправлялся в густых лиловых сумерках перед самым рассветом, в самое мрачное и зловещее время, которое совы называют «объедками ночи».

До сих пор Нирока поддерживала только надежда. Он рассчитывал, что великое путешествие, предсказанное ему добрым скрумом пятнистой совы, будет путешествием на остров Хуула посреди моря Хуулмере.

Но Великое Древо Га'Хуула, на котором жили самые доблестные и благородные совы на свете, было полной противоположностью страны Далеко-Далеко!

Почему же он обречен на изгнание в эти бесплодные земли с их извергающимися вулканами и огромными стаями четвероногих чудовищ, отверженных цивилизованным миром?

Нирок ужасно устал от своих бесконечных вопросов, на которые не знал ответа.

В один прекрасный день он вылез из дупла, слетел на берег озера и заглянул в водную гладь. Медленно поднимавшееся над горизонтом солнце окрашивало воду бледно-розовым светом.

Нирок молча смотрел на свое отражение. Он был совершенно не похож на свою мать!

«Неужели я — это не только перья и кости? Но тогда кто же я такой?»

Внезапно он понял, что всегда знал ответ.

«Пусть в моих жилах течет кровь моих родителей, но у меня другой желудок, другой разум и другое сердце! Моя мать исторгла на свет яйцо, из которого я появился на свет, но я — не сын своей матери и не сын своего отца.