В тот последний месяц перед началом Большой войны на Западе император Хирохито стоял перед непростым выбором, и его можно было понять. Соблазн после нападения Германии на СССР сокрушить мощью Квантунской армии советские дивизии и захватить Дальний Восток, а за ним и Сибирь был слишком велик. Но после неожиданной заминки вермахта в Югославии и Греции в императорском дворце призадумались и стали тянуть время, выжидая, как будет развиваться германский блицкриг в России.

Однако не только это обстоятельство удерживало японскую армию от немедленного вступления в Большую войну. Трезвый расчет охлаждал боевой пыл даже самых воинственных генералов. На бескрайних просторах востока России после полутора месяцев боевых японской боевой технике грозило превратиться в груду бесполезного металла. За это время все запасы горючего иссякнут. Держа в уме эту весьма серьезную причину, японские дипломаты вели двойную игру. В Берлине они убеждали нетерпеливых союзников в своей готовности выступить против Советского Союза в ближайшее время, а в Вашингтоне вели закулисные переговоры о заключении мирного договора.

Военной машине Японии позарез требовались нефть и сталь. Нефть была на Борнео, в Таиланде и Бирме, но она находились под контролем американцев, британцев и голландцев, а вести войну на два фронта было крайне рискованно.

Японский «самурай» стоял перед непростым выбором: вцепиться наконец в глотку «дяде Сэму» и стать полновластным хозяином в Индокитае и на Тихом океане или прыгнуть на спину русскому «медведю», осуществив то, что не удалось сделать ни в победном 1905 году, ни в провальном 1922-м.

Тот, 1922-й, год оставался в сердцах воинственных самураев незаживающей раной.