В полдень, когда солнце припекло так, что раскаленный воздух обжигал губы, Путник сделал привал на берегу какой-то небольшой речушки в тени огромной раскидистой ивы, спустившей свои длинные, тонкие ветки до самой воды. Свалив вьюки с крупа коня, и с большим трудом расседлав его, он отпустил его в реку. Доковыляв до толстого, в два обхвата ствола ивы,  Путник разделся до подштанников и занялся своей раной.

               Наспех обработанная на Дону, рана выглядела гораздо хуже. Края ее набухли и воспалились, отливая красно-синим глянцем. И оба отверстия сочились красновато-желтой сукровицей. Путник вычистил отверстия спицей с ватой, смоченной спиртом, и стал готовить прижигание, без которого было не обойтись, чтобы убрать воспаление. Вынув из вьюка патронташ с патронами к карабину, путник взял из гнезда патрон и, зажав пулю между штыком и металлическими ножнами, стал расшатывать ее в гильзе. Расшатав и вытащив пулю, путник заткнул ватным тампоном малое входное отверстие, а в развернутое выходное засыпал порох из гильзы, стараясь, чтобы он равномерно покрыл всю внутреннюю поверхность раны. Затем зажал  в зубах ветку, чтоб не заорать от боли, и чиркнул у раны колесиком зажигалки, сделанной мастером-оружейником из порожней винтовочной гильзы. Сноп искр брызнул на порох, воспламенив его. Раздался глухой хлопок, и сила вспышки выбила из раны тампон. Адская боль нещадно рванула каждый нерв путника, а зубы стиснулись так, что перекусили ветку. Удерживая сознание неимоверным усилием воли, Путник завалился набок. Холодная испарина густо покрыла его лоб, он тяжело, прерывисто дышал, но, стиснув зубы, боролся с надвигающимся беспамятством. Он прекрасно знал, что если сейчас сознание покинет его, то болевой  шок просто убьет. Застонав, Путник сел и взял флягу с холодным чаем. Большими глотками, обливая грудь, он выпил чаю и уронил флягу.  С трудом подняв ее с земли, он остатки чая вылил себе на голову. Стало немного легче.