Когда за окнами вагона потянулась бескрайняя степь, украшенная острыми курганами терриконов, насыпанными из  шахтных пород, Леонид встал у окна в тамбуре и со щемящей тоской смотрел на родные места, узнавая и не узнавая их.

                Степь изменилась за тридцать лет его отсутствия. Там, где стелились по ветру ковыли, появились высокие трубы заводов и копры шахт. Там, где вручную добывались жалкие тонны угля и ютились около шахтного ствола ветхие бараки шахтеров, привольно раскинулись целые поселки в рощах серебристых тополей и белоствольных березок. На месте пыльных степных шляхов пролегли ровные, мощеные скальным сланцем дороги, обсаженные по сторонам абрикосой и акацией…

                Громыхая колесами на стыках рельс и пыхтя облаками пара, паровоз наконец вкатил состав на станцию Иловайское.

                Сербины вышли из вагона и сразу попали в вокзальную сутолоку большой станции. На путях стояло сразу несколько пассажирских поездов, и люди сновали около них, как пчелы около ульев. Вокзальные торговки наперебой предлагали крупные, налитые сладким соком вишни, черешни, клубнику, накрытые чистой холстиной кринки с вареной картошкой, связки лещей и красноперок, вяленных на солнце, толстые шматки сала, украшенные рядами мясных прослоек, густо пересыпанные крупной солью. Шустрые мужички торопливо показывали из-под полы запотевшие кварты с прозрачной, как слеза, горилкой… Все это людское сборище непрерывно перемещалось вдоль вагонов, кричало, гудело, копошилось в необъятных корзинах, выуживая заказанную пассажирами снедь, создавая неповторимый колорит южно-русского вокзала.

                Расспросив у милиционера в белой накрахмаленной гимнастерке дорогу к военному комиссариату, который находился, как оказалось, метрах в ста от вокзала, Сербины поднялись по скрипучим деревянным ступеням на мост, раскинутый над густой сетью железнодорожных путей, и спустились с него на привокзальной площади.