Тут-то на него и бросился из засады Алтанай и подмял, придавил к земле. Кучум моментально оказался на ногах и в несколько прыжков достиг пленного, опередив Сабанака. Втроем они подняли хрипящего кипчака на ноги, вытолкнули на поляну.

Кучум приставил к его горлу кинжал и, чуть нажав, чтоб лезвие прорвало кожу, но не причинило особого вреда, спросил дрожащим от злобы голосом:

— Где остальные предатели?! Говори или сдохнешь на месте!

Пленник, смуглый кипчак с узкими, непрерывно моргающими глазками, переводил взгляд с одного на другого и лишь тяжело хрипел, глотая широко открытым ртом свежий утренний воздух. Слюна тонкой струйкой стекала из уголка открытого рта на куцую бородку.

— Э-э-э… — непрерывно тянул он.

— Ты заговоришь наконец или нет? Подлая твоя душа! — Кучум чуть надавил кинжал, и пленник захрипел еще громче. Наконец, он нашел в себе силы и вытолкнул одну единственную фразу, махнув рукой в сторону леса:

— Они там… — Он понимал, что жизни ему отпущено ровно столько, сколько он будет говорить, но страх… страх сломал и сковал язык, волю, и если бы его не держали несколько крепких рук, то он тут же рухнул бы на траву.

— Где там? Кто еще с вами?! — Кучума самого трясло, как лист на осине, от ярости и злобы. Его бесило не близкое дыхание смерти, обжегшей его этой ночью. Не в первый раз и не в последний. Из себя хана вывело мерзкое предательство, подлое нападение, трусость пленника. Он глубоко презирал подобных шакалов, пошедших с ним лишь ради денег, дармовой жратвы, легкой добычи. Будь его воля — он казнил бы самой страшной казнью каждого второго, в назидание остальным.

Ему вспомнились жадные глаза кипчаков, когда он расписывал им богатства сибирских ханов, их хищные улыбки, мокрые губы, корявые растопыренные пальцы, умеющие лишь убивать и брать.

— Так умри, раз не хочешь говорить, — злобно выдавил из себя Кучум, ощущая, как неуемная злоба переполняет его, выступая красными пятнами на лице.