— Нет, он давно уже на полях Иалу

— Так ты говорил, что он строил Дом Вечности Хафры?

— Нет, он был архитектором в Инбу-Хедж, когда умер его наставник, Немтиэмсаф… А, вот, вспомнил, его звали Немтиэмсаф. Вертелось на языке. Да, так вот, он стал главным архитектором в его мастерской — ваял изваяния даже для храма Хора, между прочим. А потом, когда строили Дом Вечности Хафры, его отправили ваять Большого Сфинкса…

— Что? — удивленно выпучил глаза Тети. — Твой отец строил Большого Сфинкса?

Он даже остановился, застыв с раскрытым ртом.

— Ваял. Строят здания.

— Прости.

— Это как сказать «писец рисует иероглифы» вместо «пишет».

Тети густо покраснел.

— Да, — продолжил Нефру-ра, — передние лапы Сфинкса ваяли под его руководством. Конечно, над ним был еще один царский архитектор, который руководил всеми архитекторами, и ваятелями, и каменотесами. Но и сам отец немало потрудился. Хоть он и сам был царским архитектором, но не стеснялся брать в руки долото и киянку. Разве нынешних архитекторов заставишь работать руками?

— Не знаю.

— А я знаю. Дней двадцать назад появлялся тут у нас один — вроде как на замену старику Шепсесу, что строит западную сторону. Так этот хлыщ с порога объявил, что он-де сын главного жреца в храме Сехмет, и не намерен торчать целый день на солнце, потому что у него кожа, видите ли, нежная. А потому пусть бригады работают, как работали, а он будет только ходить и проверять, все ли в порядке.

— И что же дальше?

— А что? Этот олух и трех дней не пробыл на стройке. Свалился со стены и сломал ногу. Усадили его на осла и отправили к отцу в Инбу-Хедж.

Тети расхохотался.

— Ты смеешься, а нам тогда было не смешно, — улыбнулся Нефру-ра. — Через три дня приехал управляющий из храма Сехмет, кричал, что главный жрец подаст прошение царю, чтоб нашли виновных и жестоко наказали. Так брызгал слюной, что мы хотели пустить его перед строителями, перетаскивающими камни — чтоб увлажнял песок.