— Но все это должно быть строго между нами, Алексей Сергеевич… — сказал Миша, волнуясь. — Вы даете слово?

— Даю, даю… — засмеялся князь. — Вот заговорщик!

— Нет, Алексей Сергеевич, это очень, очень серьезно… — сказал Миша. — Это ужасно… но я видел своими глазами…

Он даже задохнулся немножко от волнения.

— Да в чем дело?

— Вчера поздно вечером я видел совершенно случайно, как наша Нина Георгиевна под густой вуалью вышла от полковника Борсука…

— От жандарма? — тихонько воскликнул князь.

— Да.

Князь громко расхохотался — чего с ним никогда почти не бывало — и все повторял:

— Ах, комик! Вот комик!.. Ну уж подлинно, что у страха глаза велики…

— Я вас предупредил, Алексей Сергеевич, что это очень серьезно… — повторил Миша сердито. — Я своим глазам не поверил, но все же это так.

— Миша, милый, вы наяву бредите! Подумайте: жена Мольденке, одного из активнейших вожаков левого крыла Думы… Да побойтесь вы Бога!..

— В чем дело? — прозвучал мелодичный голос Нины Георгиевны. — Вы так смеетесь, князь, что мне прямо завидно стало…

— Нет, у нас тут свои дела… — не глядя на нее, холодно отвечал Миша.

Она пристально посмотрела на него, но ничего не сказала. Князь все смеялся и трепал по плечу Мишу. Тот зло хмурился. Петр Николаевич, выйдя в темную соседнюю библиотеку, прыскал осторожно из пульверизатора себе на руки: он побаивался туберкулеза Евдокима Яковлевича, с которым он только что простился за руку…

V

В ТЕМНОТЕ

Члены редакции — за исключением Петра Николаевича и Миши, которые остались дожидаться Афанасия от губернатора, — вышли на улицу. Была теплая ночь, и домой не хотелось никому, но Нину Георгиевну ждал с чаем муж, князю нужно было идти готовить доклад в Петербург, а Станкевич побежал к жене, которая терпеть не могла, когда он оставлял ее одну надолго.