У военного коменданта станции было многолюдно, тесно и густо накурено. Сам комендант, горло которого было замотано в темно-серый шерстяной шарф, хрипло отбивался от посетителей. Особенно настойчиво наседал на него высокий и тощий морячок, похожий на калмыка.

— Понимаешь, у меня люди могут без харча остаться. А им — в бой. На пустое-то брюхо!

— Чего ж не понять? Очень даже понимаю… — хрипло отбивался комендант.

— Так предпринимай!

— А что я могу! Белгород с самого утра ни один эшелон на Харьков не выпустил.

— Это называется саботаж!

Остальные, поддерживая морячка, тоже забузотёрили.

— По законам военного времени… — почувствовав поддержку, морячок потянулся к болтавшейся у колена деревянной кобуре маузера.

— Вот этого — не надо! — протиснувшись к заваленному бумагами столу, твердо сказал Кольцов. — Что происходит?

— Саботажника, понимаешь, выявили! — обернулся к Кольцову морячок. — С утра ни одного эшелона с Белгорода не принял. Видать, сговорились. Надо бы туда кого-нибудь из ЧК направить, пусть разберутся.

— Ну, я из ЧК, — спокойно сказал Кольцов. — Ну и что ты хочешь?

— Так явный же саботаж! — не унимался матросик. — Давай, братишка, сообща их к ногтю! — с жаром предложил он.

— «К ногтю» — не вопрос. А, может, сначала разберемся, — и невозмутимый Кольцов обернулся к коменданту. — Я — из Особого отдела. И вот товарищ, — он указал глазами на Гольдмана.

Комендант узнал Гольдмана:

— Здравствуйте, Исаак Абрамович! — с облегчением вздохнул он. И затем сказал морячку с калмыцким лицом: — Вот, товарищи из ЧК

— Доложите обстановку, — всё также спокойно попросил Кольцов.

— А чего докладать-то… Вчера и позавчера гнали эшелоны на фронт. А с ночи Белгород порожняк потребовал. Отправил все, что скопилось. Дорога не справляется. Вот и задержка. А этот… — комендант обиженно взглянул на морячка.