— Кто поет? — спросил Иевлев, сжав Крыкову локоть.

— Погоди, Сильвестр Петрович, дослушай! — словно бы приказал Крыков.

Они стояли под низкой корявой березой и слушали, как несколько десятков голосов поют у костра:

А и думские бояре испужалися, Да по царским залам разбежалися, Возговорил сам батюшка — православный царь: «Ермак во беде сидит, бедой крутит, Еще что нам над Ермаком делати?» Ни един князь ответу не дал, И во всех винах прощал его, И только Казань да Астрахань взять велел…

Песня кончилась. Крыков стоял неподвижно, точно все еще слушая, потом сказал:

— Вот оно как, Сильвестр Петрович… Казань да Астрахань взять велел, — всего и делов!.. Мужику-казаку… Славная песня…

Он улыбнулся доброй открытой улыбкой и позвал:

— Пойдем, что ли?..

У костра на дерюжках и плетенных из веток подстилках лежали трудники, те самые, которых не так давно изловил в придвинских лесах поручик Мехоношин, хлебали из деревянных мисок жидкую пустовару-кашицу, закусывали черствыми шаньгами. Молчан, заросший до самых бровей бородою, не ел — сидя у пенька, посасывал трубку-самоделку. Никто не поднялся, хоть все и видели — идут капитан-командор с Крыковым. Били комаров, жевали, помалкивали.

— Здорово, трудники! — сказал Сильвестр Петрович.

Мужики ответили нестройно. Иевлев вынул из кармана трубку, набил табаком, попросил огонька. Ему подали уголек из костра. Молчан издали смотрел на него блестящими, немигающими глазами.

— Чего ж воров-то нет? — спросил с укором седой мужик. — Сулили, будут воры вскорости, мы свое дело со всем поспешанием сделали, а воров-то и нет, нейдут. Испужались нашего брата?

— Видать, испужались! — ответил Иевлев, с удовольствием слушая мужика.

— Цепей наших тайных испужались, — сказал другой мужичок с лукавым и умным взглядом маленьких глаз. — Куды ж!.. Разве ж кораблю наши цепи одолеть — железные-то, кованые…