— Прапорец! — приказал старшой за спиною Иевлева.

— Пошел! — ответил другой голос.

Флаг — «Капитан-командор здесь!» — взвился на мачте, захлестал на утреннем ветерке. День был теплый, Двина лениво плескалась о знакомые до каждой березки берега, на душе вдруг стало совсем спокойно, легко, мысли пошли ясные, четкие, одна за другой: что еще не сделано, что надобно сделать нынче, что завтра.

Расстегнув кафтан, он снял треуголку, положил ее возле себя, с наслаждением стал вдыхать добрый запах трав, щурился на далекие рощицы, прикидывал, где по берегу — за кустами, меж деревьями — еще расставить пушки, где спрячет мужиков-охотников, зверовщиков, что в лет не промахнутся по алтыну.

Карбас шел ходко, матросы молодыми голосами пели песню, которую Сильвестр Петрович еще не слыхивал. Он вслушался:

По чисту-полю Ермак, да по синю-морю, Разбивал же Ермак все бусы-корабли, Татарские, армянские, басурманские, А и больше того — корабли государевы! Государевы кораблики без приметушек, Да без царского они без ербычка…

— Что за песня? — спросил Сильвестр Петрович, обернувшись к рулевому.

— А кто знает! — ответил матрос Степушкин. — Поют ее, господин капитан-командор, на Марковом острову трудники, как вечер, так и поют. Был будто бы Ермак Тимофеевич, покорил казак Сибирь для Руси, — вот про него песня и сложена…

Матросы пели задумчиво, не торопясь, в полную грудь:

Тут возговорил Ермак — сын Тимофеевич: — Ой, ты гой еси, ты врешь, собака! Без суда, без допроса хочешь Ермака вешать! Богатырская сила в нем разгоралася, Богатырская кровь в нем подымалася. Вынимал он из колчана саблю острую,