– Вот еще, – вскинулся Хорнблауэр. – Капитан Кортни дал мне слово, и этого должно быть достаточно.

Несмотря на серьезность положения, Хорнблауэр едва не вышел из себя, когда с него потребовали принести клятву мятежникам – его тщательно лелеемая гордыня такого не перенесла бы.

– Слово мистера Хорнблауэра – все равно что клятва, – заявил Гартон. – Так, ребята, давайте вернем на место орудия и принайтовим их. – Он повернулся к Хорнблауэру. – Разрешите спуститься в трюм, сэр? Флетчер ждет в крюйт-камере с кресалом и огнивом. Ему поручено взорвать корабль, если у нас ничего не выйдет, и я боюсь, кроме меня он никого не послушает.

– Живо! – скомандовал лейтенант. – Бегом туда!

Флетчер числился среди корабельных придурков – система насильственной вербовки поставляла на корабли значительный процент подобных рекрутов – и ему ничего не стоило взорвать фрегат. Всю дорогу от бака до юта воображением Хорнблауэра владела картинка Флетчера, замершего в крюйт-камере с кресалом и огнивом в руках.

– Ну, мистер Хорнблауэр? – встретил его капитан.

– Я обещал им прощение содеянного, сэр, и мораторий на наказания в течение недели.

Хорнблауэр старался говорить нарочито формальным тоном – ему не стоило объяснять, какой опасности он сейчас подвергается.

– Что вы обещали им? – взревел Кортни. – Повторите-ка, сэр.

Хорнблауэр повторил.

– Да сохранит господь мою душу! Прощение и неприкосновенность для бунтовщиков! Мистер Хорнблауэр, я отказываюсь вас понимать!

– Я дал слово, сэр, – с жаром возразил Хорнблауэр. – А соответственно, и ваше. На кону моя честь, сэр, и стоит ли вам объяснять, что это для меня значит.

– Неужели, мистер Хорнблауэр? Неужели? – прищурив глаза, капитан цедил слова сквозь зубы. – Не стоит мне объяснять, что я должен думать об офицере, вверяющем свою честь мятежникам. Надеюсь, что это будет первый и последний случай. Впрочем, сомневаюсь – вы всегда славились своей симпатией к преступникам.