Шацкий сейчас же после ухода Шумана сбросил с себя шутовской вид и заговорил простым языком.

- Ты грустен? Не могу ли я быть чем-нибудь полезным? Может быть, денег?

- Нет, спасибо. Да, невесело. Вот кончил и решительно не знаю, что с собою делать.

- Очень все это глупо организовано у нас. У одних все пять лет практики, у других ни разу. И моя судьба такая же будет. И в этом году опять никакой практики.

- Иди хоть в кочегары, - посоветовал Карташев.

Шацкий только досадливо дернул плечом.

- Что ж ты будешь делать? Домой поедешь?

- Ну, вот еще. Я уже третий год домой не езжу. Я ведь постоянно на практике, а с практики я еду прямо на лекции, потому что я остепенился и вот уже три года, как у меня нет ни одного потерянного дня. Что дня? Часа потерянного нет.

- И это, конечно, стоит денег?

- Не будем говорить об этом. Меньше, во всяком случае, чем служба моего брата в гусарах.

- Он кем там?

- Солдатом, mon cher, но это стоит десятка полтора тысяч в год. Держит, между прочим, своих лошадей для скачек. Теперь как раз скачки, и он зовет к себе в Варшаву. Старик в восторге: высылает ему и лошадей и деньги.

- Это тот твой брат, который поступал, когда мы кончали?

- Тот самый. В высшее заведение не пошел, и поверь, что сделает лучшую, чем мы с тобой, карьеру. Этот мальчик имеет нюх и поставлен не по-нашему. А мы с тобой... старики уже... Еще живы, еще не в могиле, но...

Суждены нам благие порывы,

Но свершить ничего не дано...

Тряпки, mon cher. Третий звонок, прощай, и если когда-нибудь вспомнишь старого друга, каких теперь уж нет и быть не может...

Шацкий опять впал в свой обычный тон и махал стоявшему в окне вагона Карташеву. Вагоны медленно двигались, Шацкий еще раз махнул, повернулся спиной, постоял мгновение и, карикатурно раскачиваясь, быстро, толкая публику, помчался прочь.

Карташев уныло провожал его глазами.