- Ну, а насчет бумаг?

- Все это глупости: он лучше тебя знает толк в бумагах. Он просто хочет женить свою дочку на тебе и таким путем показывает тебе свое состояние.

- Его дочь очень симпатичная...

- И ты, конечно, уже не прочь жениться?

- Я не женюсь, потому что решил никогда не жениться...

- И самое лучшее, что ты мог бы сделать и чего, конечно, не сделаешь. Десять раз женишься...

- И по закону можно только три всего...

- Ну, закон... - махнул рукой Шуман.

- Все-таки что ж мне ему сказать насчет бумаг?

- Насчет бумаг? Много хороших есть бумаг: Брянские. Ты вот что ему посоветуй - Харьковского строительного общества. Это новое дело и обещает очень много.

- Отлично!

На другой день Карташев так и сообщил Онуфриеву. Тем и кончился разговор у них о деньгах, и так больше и не был Карташев в гостях у Онуфриева, если не считать его визит тогда только за деньгами для троек.

Все это быстро вспомнилось теперь Карташеву, когда он шел по улице в свою кухмистерскую.

Время было еще раннее, и в кухмистерской, кроме одного молодого студента, никого не было. Студент усердно читал какую-то книгу и ел, или, вернее, пожирал ломти серого ароматного хлеба в ожидании, пока подадут обед.

Все так же стояли белые столы, и каждый стол принадлежал другой девушке. В дверях появилась Ефросинья. То же светлое накрахмаленное платье, черная бархатка на шее.

- Сегодня рано пришли.

Карташев сегодня как-то ближе вгляделся в Ефросинью и с грустью заметил следы времени на ее лице: как-то уменьшилось лицо, выдвинулся подбородок, сморщилась и сбежалась местами кожа, и не белизну шеи, а желтизну ее подчеркивала уже бархатка.

Пять лет назад это была свежая, еще красивая женщина. И резче подчеркивалась эта перемена, потому что в раскрытые окна смотрел ясный майский день, радостный, молодой, ленивый.

- Как поживает ваша дочка?