– Не гневайся, боярин. Сам ведаешь, бывает правда, за которую и батогов получить недолго.
– Коли правду скажешь, меня не бойся, а бойся, коли солжешь: за тобою я тоже кое-что знаю. Сказывай как на духу: выживет князь?
– В эти дни не умрет, но недолго протянет, – подумавши, ответил Ипат. – Жизнь его теперь на волоске: чуть что и оборвется.
– Истину кажешь?
– Истину, боярин. Больше как три месяца едва ли проживет.
Шестак замолчал и задумался, ероша толстыми пальцами редкую рыжую бороду. Потом, пристально глядя на ведуна, спросил:
– А сын твой Ивашка тут?
– А где ему быть? Вестимо, тут.
– Он, поди, не забыл еще, как княжич Василей летось его при девках плетью отходил?
Ты это к чему, боярин? – насупившись спросил Ипат. А вот к тому. На большое-то княжение али не Василей ныне сядет?
– Знамо, он. Ну и что?
– Да ништо… Ты вот что, Ипат: сей же час снаряжай своего Ивашку в Козельск. Коня пусть возьмет на моей конюшне. Накрепко накажи ему пересказать князю Титу Мстиславичу мое слово: старшой-де братец его, князь Пантелен Мстиславич, вельми плох и больше как до Покрова не протянет. Разумеешь?
– Разумею, боярин. Будет сделано.
– Да гляди, язык закуси покрепче и сыну накажи тож, А то у княжича рука тяжелая, чай, твой Ивашка помнит! Пусть не жалеет коня и гонит во весь дух. За три дня обернется, полгривны ему от меня. Да еще пусть скажет козельскому князю, что невдолге я и сам к нему буду.
– Ладно, боярин, все сделаю, как велишь.
– Ну, с Богом!
Глава 2
Того же лета 6717 (1239 г. хр. эры.) взяша татарове Чернигов град пожгоша и разграбиша и люди овы избиша, а овы ведущи босы без покровен во станы свое. И многы грады нши поплениша, и без пополох зол по веси Рускои земли, и сами не ведаху, где и кто бежит. Се же все слейся грех наших ради великих и неправды.
Первая половина XIV века, к которой относится это повествование, принадлежит к одному из самых мрачных периодов русской истории. Русь, разделенная на враждующие между собой удельные княжества, управляемые сильно размножившимися потомками Рюрика, – которые совершенно утратили чувство государственного единства, – уже целое столетие изнывала под тяжестью татарского ига.