Савмак медленно вышел из своего угла и подошел почти вплотную к Октамасаду. Октамасад чуть подался в сторону и невольно взялся руками за пояс.

Савмак молчал. Октамасад понял, что он хотел сказать, но криво усмехнулся:

— Что? Не успел прийти и уже струсил? Ты-то здесь и подавно не нужен. Без кого, без кого, а…

Савмак тихо, почти беззвучно сказал:

— Это сделаю я.

— Н-да? — процедил Октамасад. — Может, пойдешь к царю и поплачешься? Это ведь проще.

— Это сделаю я, — повторил Савмак.

Октамасад хотел еще что-то сказать, но, увидев лицо Савмака, сдержался. Ему стало не по себе. На лице не было видно губ. И глаза казались двумя черными кляксами. Такими глазами нельзя было смотреть, вернее, видеть. Только голос, вернее, шепот, вернее, шорох, прошелестел еще раз:

— Это сделаю я.

Октамасад сдавленно рассмеялся и похлопал Савмака по плечу.

Архонт Пантикапея и Феодосии, царь синдов, меотов и фатеев Перисад V — сморщенный, ссохшийся костлявый старик Перисад с выгрызенными невидимой крысой внутренностями — лежал на твердом неудобном ложе. Он лежал чересчур напрягши спину, упираясь затылком в изголовье. Он мог изменить позу. Но почему-то не делал этого. Он не изменил своего положения, когда во дворце царило ночное безмолвие. Он не пошевелился и тогда, когда это беззвучие было изрезано в куски криками, топотом, руганью.

Перисад знал, что это означает — возня, шум, падения тел, невнятные возгласы. Более того, он ожидал этого. Он сам — сейчас можно было признаться — сам готовил это.

Он готовил это, когда медлил с передачей власти над Боспором Митридату. Он готовил это, затягивая переговоры с Диофантом.

Зачем?