Мне нечего ей ответить, и она взволнованно продолжает:

— Я не знаю, почему ты решил стать рабом, но у тебя есть семья, которая могла бы заплатить выкуп. И если сейчас ты изменил решение, тебе будет трудно связаться с родственниками.

Она останавливается и внимательно смотрит на меня.

— Ты хочешь вновь быть свободным? Я могу тебе помочь.

Если раньше я был просто удивлен, то теперь я сломлен. Это такое великодушное предложение, что у меня нет слов для благодарности. А она, конечно, думала, что я буду очень рад.

Вместо этого у меня возникает ощущение, что мне дали пощечину.

— Королева, — говорю я, — может ли человек, который был мертв в течение десяти зим, вернуться к жизни?

Она не понимает:

— Ты не хочешь принимать свободу в виде одолжения?

— И это тоже.

— Вчера ты предложил красиво переписать рукопись, а это стоит больших денег. Гораздо больше, чем один раб.

Мне наконец удается собраться с мыслями:

— По вашим законам раба должны принять в свободную семью, не так ли? Только после этого он может стать свободным.

— Это не относится к свободнорожденным. И к тому же принадлежащим к высокому роду.

— Обо мне давно отплакали, — отвечаю я. — И мои родственники уже поделили мое имущество. Неужели вы, королева Гуннхильд, думаете, что они захотят признать меня?

В ее глазах вспыхивает огонь:

— Если они откажутся принять тебя из-за жадности, то тогда они заслужили, чтобы ты заставил их отдать твое имущество при помощи оружия.

— У раба Кефсе нет оружия, — отвечаю я.

В ее глазах я замечаю разочарование и еще кое-что, что объясняет мне, почему она хочет освободить меня. На мои плечи ложится свинцовый груз ответственности, и я опускаюсь на колени:

— Deus, miserere.

— Что ты сказал?

Я встаю, все еще под влиянием увиденного:

— Я просил о милосердии Господнем.