— Он — отец Суннивы?

Сигрид кивнула, не открывая глаз. Не говоря больше ни слова, он встал и начал одеваться. Она вскочила и бросилась к нему.

— Скажи что-нибудь, Кальв!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Лицо его было застывшим, глаза казались мертвыми.

— Выгони меня из дома! Но только не стой так…

— Какая от этого польза?

Он попытался улыбнуться, но лицо его лишь исказила гримаса.

Она беспомощно стояла перед ним. Ей очень хотелось утешить его, словно ребенка, которого наказали. Но он был не ребенком, чтобы с благодарностью принимать утешение из рук того, кто его наказал.

И когда она протянула к нему руки, он неподвижно стоял и смотрел на нее, и она опустила руки.

— Что ты думаешь делать? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил он. Потом повернулся, бросил долгий взгляд на Сунниву и вышел.

И когда дверь за ним затворилась, волна отчаяния нахлынула на Сигрид. Лучше бы он пришел в ярость, избил бы ее, дал ей почувствовать то наказание, которое, как она сама знала, она заслуживала! Это было бы для нее облегчением, да, своего рода благословением после всего того, что она пережила. Но он наказал ее не так.

Она готова была бежать за ним, умолять его о прощении. Но она знала, что все это будет напрасно.

И она дрожала так, что зубы у нее стучали, когда она легла в постель между детьми.

На следующее утро она увидела Кальва за завтраком, но он не разговаривал с ней. Судя по спешным приготовлениям, он собирался в дальние страны.

В полдень она отправилась в Стейнкьер, чтобы поговорить со священником Энундом; дома его не оказалось, и она вернулась ни с чем.

Скрепя сердце, она решила обратиться к священнику Йону; она никогда до этого не исповедовалась перед ним в своей неверности. И после полудня она все-таки пришла к нему.

— Тягчайший грех подчас оказывается безнаказанным, — глубокомысленно заметил он, когда она рассказала ему о случившемся. — Между Богом и людьми бывает то же самое; нередко для нас оказывается труднее принять Его прощение, чем наказание.