- Я, - сказал Руа, расчесывая кончиками ногтей свои тонкие черные усики, - думаю о войне, с осени тысяча девятьсот пятого года! А ведь тогда мне было всего шестнадцать лет: я только что сдал первый экзамен на степень бакалавра, кончал лицей Станислава... Несмотря на это, я очень хорошо понял в ту осень, что нашему поколению придется иметь дело с германской угрозой. И многие из моих товарищей почувствовали то же самое. Мы не хотим войны; но с того времени мы готовимся к ней, как к чему-то естественному, неизбежному.

Жак поднял брови:

- Естественному?

- Ну да: надо же свести счеты. Рано или поздно придется на это решиться, если мы хотим, чтобы Франция продолжала существовать!

Жак с неудовольствием заметил, что Штудлер быстро обернулся и направился к ним. Он предпочел бы с глазу на глаз продолжать свое маленькое интервью. По отношению к Руа он испытывал некоторую враждебность, но никакой антипатии.

- Если мы хотим, чтобы Франция продолжала существовать? - повторил Штудлер недружелюбным тоном. - Вот уж что меня ужасно злит, - заметил он, обращаясь на этот раз к Жаку, - так это мания националистов присваивать себе монопольное право на патриотизм! Вечно они стараются прикрыть свои воинственные поползновения маской патриотических чувств. Как будто влечение к войне - это в конечном счете некое удостоверение в любви к отечеству!

- Я просто восхищаюсь вами, Халиф, - с иронией заметил Руа. - Люди моего поколения не так трусливы, как вы: они более щекотливы. Нам в конце концов надоело терпеть немецкие провокации.

- Но ведь пока что речь идет только об австрийских провокациях... и к тому же направленных не против нас! - заметил Жак.

- Так что же? Вы, значит, согласились бы, в ожидании, пока придет наша очередь, наблюдать в качестве зрителя, как Сербия становится жертвой германизма?