Но едва я прикоснулся рукою к крану с горячей водой, как трубы запели тирольскую песню. А когда я включил еще и холодную, то к тирольской добавилась и какая-то африканская мелодия. Смочив волосы и лоб, я торопливо выключил сводный оркестр народных инструментов. Потом взял с полочки оставленный Пугаллино гребешок и причесал свой непокорный вихор. Взглянул в зеркало и ахнул: на меня смотрело из него какое-то треугольное чудовище самых дивных расцветок! К счастью, оно не стало выскакивать из зеркала и набрасываться на меня – нечто подобное однажды уже случалось кое с кем! – и я вскоре успокоился. Плюнув на свое дурацкое отражение, я вышел из ванной комнаты и, подойдя к дядюшке, уже посиневшему от хохота – так ему нравилась перебранка трех дикторов! – громко сказал:

– Не попросить ли нам администратора гостиницы, чтобы он пересилил нас в другой номер? В этом мне что-то не все нравится…

Но дядюшка от меня просто-напросто отмахнулся, а Пугаллино с улыбкой произнес:

– Не обращай внимания на здешние чудачества, Тупсифокс! Подумаешь, краны песни поют! Зато из них вода течет: и холодная, и горячая.

– А зеркало? Оно кого отражает? Неужели меня?!

– Если ты в него смотришься, то тебя. Если я смотрюсь, то меня.

– И ты в нем тоже треугольный?

– Нет, я пятиугольный. Я понял, в чем дело, Тупси: это зеркало увлеклось кубизмом.

– Чем-чем?

– Кубизмом. Есть такое течение в живописи, о нем мне кот Маркиз рассказывал.

– О говорящем коте, рассуждающем о кубизме, ты мне сейчас лучше и не заикайся! – рявкнул я и стукнул кулаком по столу.

– …всего вам хорошего, дамы и господа! До скорой встречи на нашем канале! – дружно сказали все три диктора, и двое из них исчезли с экрана, а третий просто заткнулся.

– Надеюсь, хоть теперь мы немного отдохнем, – смущенно проговорил я, потирая ушибленную руку. – Скоро придет Кекс, и нам понадобятся свежие головы.