Как вышли из терема, так и направились прямо к помосту – пара за парой, этим доказывая свое кровное родство.

Величальницы поспешили приветствовать княжескую семью, и прежде всего княгиню, песней:

Они присоединились к княжеской семье и пошли следом, туда, где поджидали князя тиверцы, а меж тиверцами обрядовый стол, венки-величанья, оседланный конь. При коне и дядька, среднего роста, с крепкими мускулами, в броне и убранстве ратном. Около стола просторно и свободно. Даже когда остановилась там и заняла свое место княжеская семья, выстроились величальницы, не чувствовалось ни неудобства, ни тесноты.

Князь повернулся к княгине и сказал ей, кланяясь:

– Позволь, матушка, дитя у тебя забрать…

Все ждали, каким будет поведение княгини, а она клонила к земле голову и молчала.

– Твоя воля, князь, – произнесла наконец и тихонько вздохнула. – Позволяю и говорю: в добрый путь, в счастливый час, сынок…

При этих словах подошли к Богданке два отрока, взяли его под руки и легко, ничуть не напрягаясь, посадили на стол.

И снова запели величальницы, только теперь уже не громко, а сдержанно, таинственно-грустно:

Княгиня только теперь не удержалась и дала волю слезам. Но князь не обратил на них внимания. Взял в руки ножницы, примерился и отрезал несколько локонов. Потом еще и еще. Был так тверд в своих действиях, словно и не знал, что постригает собственного, к тому же одного-единственного сына. Вроде и безразлично ему, что этот сын уйдет с сегодняшнего дня в чужие руки, не будет знать материнских ласк и защиты родителей. Так оно, наверное, и было: князь радовался, что забирает у матери сына, посылает его в достойную науку – оттачивать ум и закалять сердце для святого дела, чтобы стать мужем равным и думающим, а значит, опорой земли и народа. Поэтому и тверд, поэтому и не обращает внимания на материнские слезы. А иначе кто бы берег землю и народ тиверский от врага-супостата? Ходили бы под ярмом чужестранным.