– Да ведь жарища, Микита Петрович… Прямо дышать нечем… Коней жалко…

– Ты не коней жалей, а хозяина. Вези скорее. Захворал я что-то.

Домой приехали поздно вечером. Буянов грузно вылез из тарантаса и прошел на свою половину, где жил вместе с внуком Родионом. Другую половину дома занимал сын-вдовец. Раздевшись, старик тотчас же послал за сыном.

Характер у Никиты Петровича был тяжелый и властолюбивый. Пятидесятилетнего Матвея он до сего времени держал в рабской покорности, даже не позволил ему после того, как у него умерла жена, второй раз жениться. Сейчас старик усадил сына перед собой, сам же, опустившись на край широкой деревянной кровати, тяжело переводя дыхание, заговорил:

– Неможется что-то мне… грудь словно камнем давит, слабну.

– За доктором надо послать. Куда ездил в такую жарищу, зачем?.. Никому ничего не сказал… Эх, тятя, тятя! – Сын укоризненно покачал головой. – Хоть бы прилег, пожелтел весь. Доктора надо, доктора!

– Помолчи, – властно перебил его Никита Петрович, вяло поднимая жилистую, мосластую руку. На секунду она повисла в воздухе, длинные с посиневшими ногтями пальцы, задрожав, сжались в кулак. – Я о деле говорить хочу, а он дохтора, – с хриплой одышкой продолжал Буянов. – Ишь какой заботливый… Что мне твой дохтор, жизни прибавит? Не надо. Мне уж без малого девяносто. Это вам, дуракам, жить да мой капитал мотать. Вот и вся ваша забота… По глазам вижу, рад отца в землю закопать, а дохторов-то позвать – дороже сотенной не возьмут…

Старик угрюмо сверкнул из-под седых бровей злыми, мутными зрачками и разгладил большую растрепанную бороду.

– Не греши, тятя! – взмолился оскорбленный Матвей Никитич и, сгорбив широкую костлявую спину, часто заморгал серыми раскосыми глазами.

– Может, и грешу, – медленно поднимая голову, проговорил старик Буянов. – Что грехи! Их и так набралось… Это не денежки.