Елчанинов понимал, хотя говорил плохо.
– Он просит нас что-то исполнить для него, – пояснил Кирш.
– Ну, конечно, мы согласны! – решил Варгин.
– Говорите, – сказал Кирш Трамвилю, – мы готовы служить вам.
– И даете слово, что все сделаете так, как я скажу?
– Даем.
– Немедленно, то есть сегодня же на рассвете?
– Когда угодно, хоть сегодня на рассвете.
– Тогда слушайте, – проговорил Трамвиль и начал объяснять, в чем состояла его просьба.
Он лежал, неподвижно вытянувшись на скамейке, с обвязанной головой, не шевелясь, но говорил отчетливо, словно владел всеми своими силами. Эта бодрость его голоса составляла странную и резкую противоположность с полным бессилием его тела. Казалось, на скамейке лежал не живой человек, а покойник, который вдруг заговорил, и речь его жутко звучала в освещенной сальными свечами закопченной «чистой» горнице придорожного трактира.
Гроза на дворе унялась, и только изредка раздавались раскаты удалявшегося грома.
– Я не могу двинуться, – сказал Трамвиль, – боюсь, что всякое лишнее усилие скорее заставит наступить забытье. У меня на груди надета замшевая сумка на тесемках; снимите ее!
Кирш распахнул ему ворот рубашки и достал сумку. Трудно было, не беспокоя больного, снять ее ему через голову. Кирш обрезал тесемки.
– Так, – одобрил маркиз. – В этой сумке лежит письмо. Вы возьмете его и сегодня же на рассвете отправитесь в Зимний дворец.
– В Зимний дворец? – переспросил Кирш.
– Да, и если государь император сегодня там...
– Это письмо к государю? – удивился Кирш.
– Я забыл попросить вас еще об одном, – сказал Трамвиль, – не расспрашивайте меня ни о чем, потому что большего, чем я скажу вам, я не могу сказать, и отправляйтесь в Зимний дворец, и если государь император там, то спросите придворного арапа Мустафу и отдайте ему письмо. Не рассказывайте ничего о том, как и откуда очутилось оно у вас. Если Мустафа будет спрашивать, отвечайте ему только: «Он жив в сыне». Тогда он замолчит, пойдет и передаст письмо, кому следует. Подождите. Он принесет ответ. Этот ответ немедля привезете сюда, ко мне.