– Скорее, Илья Иваныч! Беда! Бунт!

– Какой такой бунт? – недовольно пробурчал Нырков, не поворачивая головы.

– Бунт! В домзаке!

Ныркова как подбросило. Прихлопнув ладонью фуражку и на ходу затягивая ремень, он ринулся по перрону за Мылышевым, расталкивая красноармейцев.

Он ворвался в комнату транспортной ЧК, где находилась его команда – десяток разномастно одетых чекистов._ При его появлении все вскочили. Нырков с треском захлопнул дверь и схватился за телефонную трубку.

– Алё! Алё! Черт вас всех подери! Домзак мне! Номер?… Какой номер? Домзак, говорю! Девятнадцатый давай! – Он оторвал трубку от уха и обвел стоящих чекистов разъяренными глазами. – Номер ей подавай! Не знает, что такое домзак, стерва… А вы, молодцы, рассиживаете тут!… – Он стал остывать, но, услышав в трубке голос телефонистки: «Занято!», снова взорвался: – Как занято?! Немедленно разъединить, а меня соединить! Я, Нырков, приказываю!… Еремеев! Ты? Что у тебя, быстро!… Давно? Так что ж ты молчал, сукин сын?!

Начальник тюрьмы, или домзака, как его постоянно называли, сбивчиво объяснял, что заключенные – бандиты, спекулянты, мешочники, сидящие в камерах в ожидании ревтрибунала, неожиданно взбунтовались, будто по чьей-то команде. Уже с час стоит бешеный ор и грохот. Начальник попробовал справиться с помощью своей охраны, но ничего не получается. И он стал звонить в уком.

– Тебя самого в трибунал надо! – кричал Нырков. – Сиди жди! Сейчас приду! – Он швырнул трубку. – Малышев – на аппарат, остальные за мной!

Бегом выскочили на привокзальную площадь, где строились красноармейцы, подравнивали шеренги, перекликались взводные. Наблюдал за построением молодой, перетянутый скрипучими ремнями блондин в ярко начищенных сапогах со шпорами. На его атлетической груди, обтянутой новеньким френчем с красными «разговорами», алел в розетке орден Красного Знамени.