– Нет, это ни к чему, – твердо сказал Микуччо. – Пусть остается с теми господами, ее место там. А я, горемыка… еще раз повидал ее, с меня и довольно… Лучше и вы… идите к ним и вы… Слышите, как они смеются? Не хочу, чтобы смеялись надо мной. Я ухожу.

В неожиданном решении Микуччо тетушка Марта усмотрела самое для себя тягостное: знак презрения, порыв ревности. Ей, бедняжке, теперь вечно чудилось, что при виде ее дочери все сразу начинают подозревать худшее, то самое, из-за чего она так много и так безутешно плакала, из-за чего втайне терзалась среди сутолоки этого ненавистно-роскошного существования, которое постыдно пятнало ее и без того утомленную старость.

– Но ведь мне, сынок, – вырвалось у нее, – мне уже не уберечь ее…

– Почему? – спросил Микуччо и тут же стал мрачнее тучи, прочитав в глазах старушки ответ, который до сих пор не приходил ему в голову.

Сломленная горем, тетушка Марта закрыла лицо дрожащими руками, но справиться с хлынувшими слезами не смогла.

– Да, да, уходи, сынок, уходи… – всхлипывала она. – Ты прав, не для тебя она теперь… если бы вы меня послушались тогда!..

– Значит… – крикнул Микуччо, бросаясь к ней и силой отрывая одну ее руку от лица, но она приложила палец к губам, таким скорбным, таким униженным взглядом моля о пощаде, что он овладел собой и совсем другим тоном, стараясь приглушить голос, сказал: – Ах так, значит, она… она уже недостойна меня. Ладно, ладно, теперь я сам уйду… Значит, еще и это… Какой же я болван, тетушка Марта, ни о чем не догадывался! Не плачьте… Что поделаешь! Карьера, как говорится, карьера…

Он вытащил из-под стола чемоданчик и сумку и направился к выходу, но вдруг вспомнил, что в сумке лежат чудесные лимоны, купленные перед отъездом для Терезины.

– Ох, посмотрите, тетушка Марта! – сказал он. Развязав сумку и одной рукой придерживая ее, Микуччо высыпал на стол налитые ароматные плоды, потом добавил: – А не запустить ли мне ими в головы вон тех благородных господ?