– Простите, а чей это дом?

– Наш, надо полагать, покамест мы в нем живем, – бросил в ответ лакей, не замедляя бега.

И Микуччо только и мог, что покачивать головой.

Значит, черт подери, это все-таки правда! Поймала фортуну за хвост! Ну и дела! Лакей – по виду важный господин, повар, мальчишка-поваренок, какая-то Дорина, которая храпит за занавеской, – и все они в услужении у Терезины! Кто бы мог подумать?…

Он мысленно представил себе убогую мансарду – там, далеко, в Мессинской провинции, где некогда жила Терезина с матерью. Пять лет назад, когда бы не он, Микуччо, мама и дочка умерли бы с голоду. И это он, он открыл сокровище, скрытое в горле Терезины! В ту пору она пела, не умолкая, пела, как чирикает воробей под стрехой, понятия не имея о своем сокровище; пела от горькой досады, пела, чтобы не думать о нищете, которую он старался по мере сил облегчить, несмотря на вечные ссоры из-за этого с родителями, особенно с матерью. Но мог ли он бросить Терезину на произвол судьбы после смерти ее отца? Бросить только потому, что она осталась без гроша за душой, а он худо-бедно, но все же зарабатывал на жизнь, состоя флейтистом в муниципальном оркестре? Уважительная причина, нечего сказать! Сердцу-то ведь не прикажешь!

Да, это было поистине наитием свыше, подсказкой самой судьбы – его решение сделать ставку на голос Терезины, на который никто и внимания не обращал, решение, принятое им сияющим апрельским днем. Стоя у слухового оконца, обрамлявшего ярко-синий клочок неба, Микуччо слушал Терезину – она напевала любовную сицилийскую песенку, – и он до сих пор помнил, какие там были нежные и страстные слова. В тот день Терезина была очень печальна – отчасти из-за смерти отца, отчасти из-за упрямого сопротивления родителей Микуччо; помнится, он тоже был печален – так печален, что, слушая Терезину, не удержался от слез. А ведь она не раз пела ее, эту песенку, но с таким чувством – впервые.