Весь красный, выпучив глаза, раскрыв рот, он остолбенело уставился на нее. Может ли быть, чтобы она… вот так?… Голая грудь, голые плечи, голые руки… в переливчатом блеске тканей и драгоценностей… Она стоит перед ним, и все равно это не она, не настоящая. Что в ней от прежней Терезины? Ни голоса, ни глаз, ни смеха – он ничего не узнавал в этом точно во сне привидевшемся существе.

– Как поживаешь, Микуччо? Ты совсем выздоровел? Вот молодчина! Ведь ты, если не ошибаюсь, болел? Мы поболтаем с тобой, но попозже… А сейчас посиди с мамой… Хорошо?

И Терезина умчалась в зал, шурша шелками.

– Что ж ты не ешь? – нарушив молчание, робко спросила тетушка Марта, чтобы хоть немного привести его в себя.

Но он даже не взглянул на нее.

– Поешь, пожалуйста, – настаивала старушка, указывая на тарелку.

Двумя пальцами Микуччо оттянул измятый, перепачканный паровозной копотью воротничок – ему не хватала воздуха.

– Поесть?

И несколько раз провел рукой под подбородком, точно благодарил ее и давал понять: сыт по горло, больше не лезет. Снова помолчал, униженный, подавленный только что явившимся ему видением, потом прошептал:

– Какая она стала…

И тетушка Марта горестно кивнула в ответ и тоже отодвинула тарелку, будто все знала наперед.

– Смешно и думать… – добавил он, как бы размышляя вслух, и закрыл глаза.

И в этой тьме отчетливо увидел пропасть, разделившую их. Нет, это была не она – вон та, в зале, – не его Терезина. Все кончено, все давно уже кончено, и только он один, болван несчастный, ничего не понимал. Сколько раз ему говорили об этом там, на родине, но он упрямо отказывался верить. И теперь каким чучелом выглядит он здесь, в ее доме! Если бы эти господа и даже этот лакей, если бы они узнали, что он, Микуччо Бонавино, приехал из такой дали, тридцать шесть часов провел в поезде, всерьез считая себя женихом этой королевы, как бы они хохотали – и эти господа, и этот лакей, и повар, и поваренок, и Дорина!