– Без детонаторов взрывчатка не взорвется, а капсюли мы не берем. Запрещено их вместе перевозить. Только я лечу до Балашихи, до базы «Взрывпрома». А от Балашихи до границы еще черт те сколько!

– От Балашихи я своими средствами доберусь.

– Тогда так! – Косаговский потер бритый подбородок. – Я не возражаю, но и разрешить не могу. Просите ответственного дежурного по аэродрому.

– Был уже у него. Вот письменное разрешение… Батюшки! А это у вас откуда? – Капитан удивленно смотрел на стоявший в углу широкий меч в лакированных ножнах с длинной рукоятью без гарды. – Это же японская офицерская сабля. Самурайский меч!

– Это Сережкино оружие. Он им лопухи и крапиву беспощадно рубит.

– Витя, его с Халхин-Гола привез! – гордо сказал Сережа.

– Вы халхинголец?! – воскликнул капитан. – Где воевали?

– На Баин-Цаганском плацдарме. На бомбардировщиках.

– Северо-восточную переправу вы бомбили?

– Было такое дело.

– Видел ваш удар. Блиндажи дыбом, артиллерийские позиции дыбом! Самураям даже омомори не помогли.

– Вот вам и омомори, – снял Косаговский с этажерки крохотного бронзового идола. – На каждом самурайском самолете их по десятку висело.

– Выходит, мы с вами фронтовые товарищи? – Капитан любовно посмотрел на летчика.

– Выходит, так, – весело ответил Косаговский. – Вы, я вижу, меченый. Где? На границе? А может быть, там?'

Ратных потрогал правое ухо, сморщенное, будто завязанное в узелок. От уха шел к глазу шрам.

– Там, в степях, около озера Самбурин. В тылу Южной группы.

– В тылу? Ах да, вы же пограничник. И вам работа нашлась?

– Работы по горло было. Вместе с самураями полезли в драку и белогвардейцы-эмигранты. В тылах нашей Южной группы появилась диверсантская конная банда Колдунова, бывшего унгерновского ротмистра. Ликвидировать Колдунова послали сводный конный отряд; в него входили эскадрон пограничников и эскадрон монгольских цириков.