— Нужно будет, так убью, — невозмутимо ответил рыцарь.

Присутствие священника во французском посольстве само по себе привлекало внимание, а уж то, что он остался, когда остальные отбыли домой, делало это настоящей тайной. Однако один словоохотливый латник, из числа тех, что доставили в подарок шотландцам двести комплектов новейших пластинчатых доспехов, рассказал сэру Уильяму, что священник этот якобы ищет великое сокровище. Если помянутое сокровище находилось в Дареме, сэр Уильям хотел это знать. И хотел получить долю.

— Мне уже доводилось убивать святош, — сказал он де Тайллебуру, — а один клирик продал мне индульгенцию на убийство, так что не думай, будто я боюсь тебя или твоей церкви. Нет такого греха, чтобы его нельзя было бы оплатить, нет такого прощения, которое нельзя было бы приобрести.

Доминиканец пожал плечами. Двое головорезов сэра Уильяма стояли позади него с обнаженными мечами, и было ясно, что шотландцы и впрямь способны убить их обоих — и его самого, и слугу. Жители пограничных земель, следовавшие за алым сердцем Дугласов, были прирожденными вояками, взращенными для убийства, словно гончие для погони, и угрожать их душам не имело ни малейшего смысла, ибо о таких вещах эта грубая солдатня даже не задумывалась.

— Я иду в Дарем, чтобы найти одного человека, — ответил де Тайллебур.

— Что за человек? — поинтересовался сэр Уильям, не убирая меча от шеи священника.

— Он монах, — терпеливо пояснил тот, — и теперь уже древний старик, если вообще жив. Он француз, бенедиктинец, бежавший из Парижа много лет назад.

— Почему он убежал?

— Потому что король хотел заполучить его голову.

— Король? Голову монаха? — недоверчиво спросил шотландец.

— Монаха-то монаха, — сказал де Тайллебур, — только этот монах не всегда был бенедиктинцем. Когда-то он состоял в тамплиерах.