— Англичане?

— И гордимся этим! — ответил за Томаса отец Хобб.

Второй всадник, на чьей белой тунике красовались три черных ворона, остановил коня рядом с первым. Пленников подтолкнули поближе.

— За каким чертом вы поперлись так далеко вперед? — осведомился новоприбывший.

— Вперед чего? — не понял Томас.

— Вперед всех нас.

— Мы шли пешком, — сказал юноша, — из Франции. Вернее, из Лондона.

— Из Саутгемптона! — поправил друга отец Хобб с педантизмом, совершенно неуместным на этой пропахшей гарью вершине холма, где корчился, испуская дух, шотландец.

— Из Франции? — Первый всадник, англичанин со спутанными волосами и выдубленным ветрами, побуревшим лицом, говорил с таким сильным северным акцентом, что Томасу трудно было его понимать. В голосе его звучало такое удивление, словно он сроду не слышал о подобном месте. — Ты что, был во Франции?

— Был, вместе с королем.

— Ну а теперь ты с нами, — угрожающим тоном произнес второй всадник. — А эту шлюху ты тоже привез из Франции?

— Да, — отрывисто ответил Томас.

— Он лжет, он лжет, — произнес еще один голос, и вперед протиснулся третий верховой.

То был тощий верзила лет тридцати, с физиономией настолько красной и обветренной, что могло показаться, будто он, сбривая щетину, содрал заодно со впалых щек и свою кожу. У него были длинные волосы, связанные на затылке кожаной тесемкой, а его чалая лошадь, испещренная шрамами и тощая, под стать седоку, нервно таращилась на незнакомцев.