«Значит, Москва сильна, – размышлял Мазепа, – значит, с умом можно многое сделать там, если попович до гетманского уряда добрался…»

Мазепа посоветовал Дорошенко признать себя побежденным и начать переговоры с воеводой Рамодановским.

– Переговоры можно затянуть, а там видно будет, – смиренно добавил он. – Нам лишь бы время выгадать…

– Что ж, – вздохнул Дорошенко, – делать нечего, езжай в Переяславль. Поторгуйся там, туману напусти… Ну, да тебя учить не надо… Сам ведаешь, что там сказать!

… И вот Мазепа впервые узрел грозного царского воеводу и хитрого поповича.

Он облобызал руку князя, сразу расположив его к себе смирением.

– Обещал Дорошенко, целовал образ, что быть ему в подданстве под высокой царской рукой со всем войском Запорожским той стороны, – начал Мазепа свою речь. – Великий государь пожаловал бы, велел его принять, а боярин, воевода милостивый, – тут он отвесил низкий поклон, – взял бы его на свою душу, чтобы ему никакой беды не было…

– Скажи Петру Дорошенко, – отвечал Рамодановский, – чтоб он, надеясь на милость великого государя, ехал ко мне в полк безо всякого опасения…

Мазепа знал, что Дорошенко ехать сюда не собирается, но сейчас он меньше всего думал о своем благодетеле и покровителе. Он весь был охвачен трепетным волнением первой встречи с людьми, которые были силой, от которых – он чувствовал это всем своим существом – зависит его дальнейшая судьба.

Представившись гетману Самойловичу, Мазепа сумел ему понравиться. Он понимал, что попович охотно возьмет его к себе на службу, но… как посмотрит на это Дорошенко? Ведь Петр Дорофеевич знает за своим писарем столько всяких неприглядных историй, что озлоблять его добровольным переходом на сторону Самойловича никак нельзя. Надо сделать все так, чтобы никакой тени на себя не положить…