Шестнадцать томов дореволюционной еврейской энциклопедии уносили в ночь, как шестнадцать гробиков.

То были костры избавления от возможных улик, от вещественных доказательств вины, хотя виной была сама причастность к еврейству, сам факт рождения под еврейской крышей.

Чад от этих костров плыл над моей юностью, отравляя мое дыхание и Будущее.

А что может быть хуже, чем угоревшее от страха и унижения Будущее?

Тогда я еще не осознавал до конца, что горела не бумага, а город моих снов — Ерушалаим де Лита, и что я сам был не более чем головешка, в лучшем случае — тлеющий уголёк.

Сколько их было! Сколько погасло на ветру!

Иногда от них зажигались звезды — такие, как Нехама Лифшицайте.

Но звезды недолго задерживались на том небосклоне, ибо его то и дело затягивало тучами.

Начался отъезд — трудный, но неотвратимый.

Город моих снов, Ерушалаим де Лита, сжимался, как шагреневая кожа.

Евреи с настойчивостью и решимостью, достойной маккавеев, спешили в ОВИР, в отдел выдачи виз и регистрации, как когда-то на молебен в Большую Синагогу.

Единственным и самым желанным местом встреч стала выщербленная, в разводах мазута и грязи, платформа вильнюсского вокзала, первый, как говорили железнодорожники, и самый верный, как добавляли евреи, путь. Путь из Ерушалаима де Лита в подлинный Иерусалим, вечный и незаменимый.

В середине семидесятых я провожал своего старого друга. Когда он поднялся по ступенькам в вагон, я обратил его внимание на номер — "0".

Нулевой вагон, нулевая отметка.

— Ну и что, что ноль? — спокойно сказал он. — Как только приедем туда, перед ноликом появится единица.

— Какая? — полюбопытствовал я.

— Родина, — высокопарно ответил мой друг. — Высшая единица измерения для каждого еврея.