– Век бога за вас молить буду! Сударь, вы истинный Геркулес, честное слово, это так же верно, как то, что я зовусь Жан Фриар. Скажи же мне свое имя, сударь, имя моего спасителя, моего.., друга!

Это последнее слово добряк произнес со всем пылом глубоко благородного сердца.

– Меня зовут Брике, сударь, – ответил незнакомец, – Робер Брике, к вашим услугам.

– Вы уж, смею сказать, мне здорово услужили, господин Робер Брике. Жена благословлять вас будет. Но кстати, бедная моя женушка! О боже мой, боже мой, ее задавят в этой толпе. Ах, проклятые швейцарцы, они только и годны на то, чтобы давить людей!

Не успел кум Фриар произнести эти последние слова, как ощутил на своем плече чью-то руку, тяжелую, как рука каменной статуи.

Он обернулся, чтобы взглянуть на нахала, разрешившего себе подобную вольность.

То был швейцарец.

– Фы хотите, чтоп фам расмосшили череп, трушок? – произнес богатырского сложения солдат.

– Ax, мы окружены! – вскричал Фриар.

– Спасайся, кто может! – подхватил Митон.

Оба они, будучи уже по ту сторону изгороди, где ничто не преграждало им дороги, пустились наутек, сопровождаемые насмешливым взглядом и беззвучным смехом длиннорукого и длинноногого незнакомца. Потеряв их из виду, он подошел к швейцарцу, которого поставили тут в качестве дозорного.

– Рука у вас мощная, приятель, не так ли?

– Ну та, сударь, не слапа, не слапа.

– Тем лучше, сейчас это важно, особенно если правда, что идут лотарингцы.

– Они не идут.

– Нет?

– Совсем нет.

– Там зачем же было запирать ворота? Я не понимаю.

– Та фам и не нужно понимать, – ответил швейцарец, расхохотавшись над собственной шуткой.

– Прафильно, труг, ошень прафильно, – сказал Робер Брике, – спасибо.

И Робер Брике отошел от швейцарца и приблизился к другой кучке людей, а достойный гельвет, перестав смеяться, пробормотал: