Магазин из тех, коим несть числа по Москве. Маленький, тесненький. Переднее помещение – дверь с колокольчиком – и было, собственно, магазином. Вторая комната днем служила мастерской, ночью – спальней. Третья – кухонка, на которой хозяйничали и вечно скандалили невестки.

Гошка попал в Москву неполных пяти лет от роду и деревню забыл почти совсем. Ему казалось, что и родился он в этом самом доме, в этой самой мастерской, пропитанной запахами дерева, стружек, кожи и клея. А то, что до нее, словно было не явью, а туманным сном.

И сколько помнил себя, звучал в ушах скрипучий дедов голос:

– Идолы! Разорители! На барщину захотели?

Из разговоров взрослых и их рассказов Гошка знал, что то скудное существование, которое вела семья, где каждая копейка, истраченная на обувь или одежду, считалась мотовством и где кормились чуть не впроголодь, – дар небесный по сравнению с той жизнью, что ждала их в имении, если задержан будет оброк Никольским барам.

Самыми тревожными днями были те, когда в Москву приезжал триворовский приказчик – управляющего уже не держали. Среднего росту, в летах, красномордый, с пегой бородой и бесцветными неподвижными глазами, прозвищем Упырь – он нагонял панический страх даже на крепкого, изворотливого деда. Принимали его с великим почетом, старались исполнить каждое желание и терзались трудной задачей: плохо встретишь – обидится, затаит зло, излишне широко – как бы не накинул оброка. Шипел гусем на невесток дед, отдавая приказания, чем потчевать гостя. А Упырь сидел за столом величественный, точно восточное божество, и молчал, повергая всех в трепет. Впрочем, недоступность Упыря была относительной. Он был глух к слезным мольбам и горючему горю, однако тотчас обретал слух, едва начинали позвякивать рубли-полтинники.