В тот день Сережа пришел к Яковлевым встревоженный и, как показалось Гошке, подавленный. Перекинувшись парой слов с дедом Семеном, он неприметно кивнул на дверь: нужен, мол, – и тотчас вышел. Гошка, помедлив малость, дабы не вызывать дедова подозрения, последовал за старшим другом. Сережу он нашел там, где они обычно уединялись для разговоров, за банькой, что стояла в глубине сада. Тот сидел на бревне, с узлом на коленях, и думал, похоже, о чем-то очень невеселом. Даже не услышал Гошкиных шагов. Очнувшись, посмотрел на Гошку запавшими, в глубоких тенях глазами.

– Да, брат. Все на свете имеет свой конец. И как правило, печальный.

– Помер кто-нибудь? – точно по наитию спросил Гошка.

– Угадал.

– Кто?

– Один хороший человек. – И с явным желанием предотвратить дальнейшие расспросы, продолжал: – У меня к тебе просьба. Надо спрятать этот узел. Дня на три, на четыре. Можешь?

– А что там?

Сережа посмотрел долгим, испытующим взглядом.

– Немного белья, одежды и… – Сережа запнулся, – скрипка.

– Какая скрипка?

Сережа помедлил:

– Мой старый инструмент.

– А он разве цел?!

Сережа много раз говорил о прекрасном итальянском инструменте, в свое время подаренном ему. Кем именно, он всегда умалчивал. Гошка догадывался: вероятнее всего, молодым барином, о котором Сережа не любил вспоминать. На все прежние расспросы о том, куда делась скрипка, Сережа отвечал неизменно: какая разница? И вот теперь выясняется, что инструмент цел и находится у Сережи!

– Посмотреть можно?

Сережа молча принялся разворачивать узел. Из одежек, в которые он был запеленат, словно маленький ребенок, показался оклеенный коричневой кожей футляр. Щелкнули замки. Сережа привычным движением откинул крышку, и Гошка увидел скрипку. Она лежала на черном бархате, отливая темно-золотистым с вишневым оттенком цветом. Выглядела она грубее, чем та, которую Гошка видел у Веры Андреевны. Но было в ней что-то неуловимо прекрасное.