Такие же звёзды мигали в бездонном небе, кружил голову пьяный настой трав. Бесновато кинул на землю ойкнувшую в испуге Настюху и трясучей рукой защемил ей рот. Она вяло отпихивалась, тоскующе стонала сквозь сведенные судорогой пальцы, а потом ослабла и зашлась слезьми.

Михейка трусовато улещал её клятвами, терзался страхом перед шебутным Ильёй, и вот же врезались в память её слова: «Ты бы хучь сперва поцеловал». Он это воспринял не укором, а смирением перед силой и опять рванул за едва оправленный подол, не владея собой.

«Люб ты мне, Михейка, а так бы не далась я тебе», — обречённо шепнула ему в ухо и крепким, уже бабьим отчаянным порывом обняла его за шею.

Вечерами стали забиваться подальше от станицы. И догулевались. Толстеть спереди взялась Настютка, призналась с испугу матери.

Илья был крут на расправу. Приловил дочернего ухажера, отпорол для острастки плёткой и привёл к отцу. Не отвертелся Михей от свадьбы, а вскорости объявился первенец Егорка, лупоглазый и крепкий парнишка, срам и гордость Трунова.

Песню девок перебил хриплый голос служивого, видать, по старой привычке забредшего на игрище:

Пошли казаченки в поход полуночный, И за ними Марусенька, заплаканы очи… Не плачь, не плачь, Марусенька-а-а, Мы возьмём тебя с собою, Мы возьмём тебя с собою, Назовём сестро-о-о-ю. Мы сестрою не родною, Казачьей женою-ю-у.

Певца сбили, загомонили многие голоса, а Михей шёпотом досказал знакомую окопную песню:

Как во городе во Львове Мы букеты сняли, Мы букеты поснимали, Перемышель-город взяли, Перемышель-город взяли, А Ковню продали. Мы за то Ковню продали, Что фронт поровняли. Покель фронт ровняли, Пол-России сдали,