— Спятил, што ль? — отозвалась она разомлевшим в первой дрёме голосом. — Они ить не спрашивали, где ночевать. В станице цельная армия квартировала. А энтот комиссар дюжеть обходительный был, сахарком частенько деток баловал.

Михей тычком вдарил по мутно белеющему лицу жены и захлебнулся шёпотом:

— Брешешь, курва! Мне ить Аким Копылов всё донёс. Как провожать комиссара выбегала, — и ещё раз ударил покрепче, распаляясь.

Настя тихо застонала, сплюнула на пол через него кровь из разбитого рта. Прошепелявила сквозь укорный плач:

— И-и-и-х! Дурак ты, дурак. Вот и дождалась мужней ласки. Аким-то сам ко мне ломился в дом пьянющий, вот и оговорил за неутеху. А знатье, что так обернётся — пустила бы…

— Замолчь, сука! — озверел Михей и склещил руки на её тонком горле. — Удавлю, погань!

— Дави-и, должно, свыкся давить, — занемело ворохнулась и зарыдала в голос, забилась головой о стенку.

— Пореви, бабье дело, — отходил Михей, — пореви, пореви, — коснулся её щеки чёрствыми пальцами, — ты чёй-то прямо в старуху иссохлась. Была куда справней.

— Уйди, зверюка!

— Вот што… некогда мокроту пущать. Собирайся! Ребятишек одевай, что получше из одёжки в узлы повяжи. Уходим счас…

— Отвяжись, никуда я из дому не тронусь, — всхлипнула она и хотела встать.

Михей отбросил её на спину, сунул под нос наган.

— А этова не хошь нюхнуть? Я тебе не тронусь! Постреляю вас всех и один подамся. Терять уж нечего… побью…

Она онемела от страха и невнятно промолвила:

— Ты постреляешь, не сумлеваюсь. Зло вымещать не на ком боле, долакействовался атаманам… дети стали виновны, видать, уж доля моя такая незрячая, итить за поводырём. Пусти на пол, счас соберуся, — опять скуксилась в плаче.

— Вот так-то… Скотинешка какая осталась на дворе?

— Коровёнка чудом в бескормицу уцелела, слава Богу, в котлы вояк не попала.