Речь шла о недавно сосланном в Пустозёрск вожде раскола протопопе Аввакуме, горячими поклонницами которого были обе – и царица, и боярыня.

– Да о себе-то мало пишет он... – сказала боярыня. – Всё больше о вере поучает... Очень он осуждает эти наши новые иконы. Ему любо, чтобы писали по-старинному, смугло и темновидно... Да вот, прочитаю я тебе, послушай... – сказала она и, достав грамоту из кармана, отыскала нужное место и медленно, по складам, начала:

– Вот. «По попущению Божию умножились в нашей русской земле живописцы неподобнаго письма иконнаго. Пишут они Спасов образ Емануила, лицо одутловато, уста червонныя, власы кудрявые, руки и мышцы толстыя, персты надутые, также и у ног бедра толстыя и весь яко немчин: только что сабли при бедре не написано...» Видишь, государыня...

– Ох, уж и не знаю как... – вздохнула простоватая Марья Ильинишна. – Кабыть не нашего бабьего ума дело...

– А тут у меня странный человек один был, так рассказывал, как его, протопопа, в ссылку-то гнали... – продолжала боярыня. – Господи, уж и мучили же человека!.. Идут, идут оба со старухой-то, упадут, а подняться-то силушки нету, так измучились. И взмолится протопопица: долго ли мука сея, протопоп, будет? А страдалец и отвечает: до самой смерти, Марковна... А она, слёзы глотая, говорит: добро, Петрович, ино ещё побредём... – На глазах боярыни выступили слёзы. – Что только делают за истинную-то веру!.. В темницах давят, в срубах жгут, языки режут... И все тот, сын диавол, Никон натворил... Помирать вот буду и то ему не прощу...

– Государь в храм прошёл... – сказала маленькая и бойкая Софья, средняя дочь царицы. – Пойдём, матушка...

И все снова пошли в свой тайничок, откуда им было молящихся видно, а их – никому.

– Благослови, владыко... – бархатными волнами понеслось по храму.

И обедня началась...