Но нет! Ибо регент собственной персоной шел впереди, подняв над головой факел.
Меньше всего он напоминал сейчас высокомерного властелина… равно как не походил и на развратного правителя, который откладывал на завтра все важнейшие государственные дела во имя удовольствия и играл судьбами Франции по прихоти очередной любовницы.
Пораженный смелостью и благородством Лагардера, Филипп Орлеанский, словно вспомнив о своих рыцарственных предках, ринулся на помощь шевалье.
За ним следовали сановники и вельможи, присутствовавшие на заседании семейного суда.
– Никого отсюда не выпускать! – приказал регент. – Окружить кладбище гвардейцами! – А затем позвал: – Лагардер! Лагардер!
Если бы помощь пришла на четверть часа раньше, Гонзага и его сообщники оказались бы в западне. А Анри де Лагардер в одежде смертника преклонил бы колени перед алтарем вместе с Авророй де Невер в подвенечном платье, и никто не смог бы разлучить тех, кого соединил Господь.
Но теперь было слишком поздно! Филипп Орлеанский уже не мог вершить правосудие – Гонзага спасся вместе со своей бандой. Он бежал, унося добычу, которая прежде не давалась ему в руки, и Лагардеру предстояло начать все сначала!
– Я здесь, монсеньор, – отозвался шевалье с поклоном. В глазах его стояли слезы.
– Где мадемуазель де Невер?
– Похищена принцем Гонзага… ее везут в Испанию под охраной его сообщников, которых я убью вместе с ним.
Едва он произнес эти слова, как раздался крик, полный невыразимого отчаяния:
– Аврора! Аврора! Дочь моя!
Поразительно, но принцесса Гонзага только сейчас узнала о том, что произошло. Словно обезумев, она выбежала из церкви и упала на руки президента де Ламуаньона
– Я сама возложила на нее венок из флердоранжа, – прошептала несчастная мать, открыв глаза, – я готовила ее к радости и счастью. Неужели муки наши не кончились? Неужели Господь не сжалится надо мной? Как же это случилось, маркиз?